Лента друзей

Эйфелева Башня -- это не недостроенный элемент гигантской ЛЭП. Её построили для выставки. В 19 веке. Её заявленный смысл -- декоративный. Поэтому она красива. В меру сил.

У Эйфелевой башни четыре ноги. В одной лифт. В двух других лестницы -- вверх и вниз. А из последней торчит козловый кран. Наверное, он осуществляет заботу о башне. Это единственный ракурс, когда существование крана заметно, мимо не пройдёшь -- не увидишь. 

Уже подлетая к Парижу начали искать в окне Башню. А что ещё ожидать от Парижа? Что там ещё есть? Только аура, причём чем дальше от города, тем аура сильнее. 

Так и хочется усесться в это дряхлое, нерусское кресло, старое и вытершееся, и смотреть на течение обычной жизни на парижской улочке, такой ветхой и грязной, но такой манящей, когда ты от неё далеко.

Истинно, первомай пришёл. Стремление к труду являет миру свои невероятные плоды бла бла.

Дивное чувство -- запускать альфу проекта, над которым трудился почти год.

Ну, в добрый путь, колечко.

Есть нехилое желание графоманить. Категорически отвык письменно изЪясняться.

Можно графоманить ежедневно. Еженощно. Ежечасно.

Подумалось: худшее проявление тщеславия -- снобизм. Размышлять о том, как человек строит фразы, одевается, какие фильмы смотрит, книги читает, какие у него друзья и связи, сколько денег в кошельке, какой кофе пьёт, популярны ли его стихи и вообще знаком ли он со славой.

И на основании таких размышлений решать: быдло. Или: достоин общения. Наш уровень, раз смотришь Годара. Не слышал о Кустурице? Быдло и лох.

Стремление быть лучшим, считаться птицей высокого полёта, заменяется внешней оболочкой, видимостью, тиражом. Но ведь чувствуется: настоящий генерал не нуждается в погонах. Кто выставляет себя на свет, не может долго блестеть. Кто делает большие шаги, не может долго идти, кто стоит на цыпочках, не может быть в таком состоянии долго.

В итоге всё сводится к Дао.

Но всё же удивительно: ведь так люди находят причины для любви, приказывают себе любить одних и запрещают -- других, стремятся видеть одну сторону жизни и отказываться от другой. Но ведь нельзя любить человека за то, чьи руки он имеет честь пожимать и в чьи дома вхож. Причина любви к человеку -- человек как он есть, сквозь его поступки и через чувство человека. Причина не любить -- по сути, та же самая.

Не хочется верить в другие причины.

Ощущения после второго просмотра -- совсем не те, что после первого.

Тогда, года полтора назад, главный герой казался искренним и мудрым, как бывают мудры инопланетяне. Теперь он видится капризным, спесивым и слабым. Совсем не хочется у него чему-то учиться, если он и в двадцать столь же эгоистичен, как в три, и глаза его так же слезливы, и говорить о себе продолжает в третьем лице.

Смутил образ женщины.

Бабушка, перепихнувшаяся из милосердия. Мама -- вроде как образ этой мелкой народности, зажатой в Даньциге между великой Германией и Польшей, блядствующая с двумя мужиками, немцем и поляком, вызывает яркое чувство брезгливости. И последняя домработница, также униженная бессмысленными связями и пренебрежением к собственному телу. Души у неё будто и нет.

Понятен, конечно, диалог Оскара с Иисусом. Голос барабана -- эрзац взрослой ответственности. И просто голос -- режущий стекло. Но как он пользуется этим... как он тоже начинает блядствовать, выступая перед фашистами.

И мотивации Оскара, когда он решил опять расти. Почему перестал, понятно: мерзкая мама и оба отца, совсем не хочется уподобляться. А зачем опять начинать. Угробил мать и обоих отцов, и подумал: может, опять расти.

Может, взгляд у меня затупился. Но второй просмотр не оставил и тени того пьянящего впечатления, что помнится ещё по первому. Неожиданно разочарован. Не показался блестящим даже переход марша в вальс -- из-за бессмысленных какашек под трибунами и глаз мальчика, утопающих в капризных синяках.

UPD: впрочем, мужчины в фильме показаны не менее низко, как взрослые, так и дети. А где, где высота, к чему тянуться и от чего отталкиваться.