Они цветут, неосторожно раня,
Черемуха, акация, сирень.
Я пересохшими шепчу губами –
Не тронь, не позавидуй, не задень,
Ты все равно не сможешь. И не станешь
Такой же легкой и такой же ясной,
Такой простой, а, все-таки, - завянешь,
Не быв – прекрасной.
Ты - с гарью человеческих обид,
Внесешь в архитектонику стиха
Лишь то, что ноет и болит…
Я буду человеком – навсегда,
Я буду только тем, что дОлжно.
Я не пойму, о чем вода
Так тонкозвучно, осторожно
Поет – и в кране, и в реке.
Я буду - на балконе, с сигаретой
В дрожащей, маленькой руке,
Я буду (ты прости меня за это)
Упрямо продолжать любить дензнаки,
Цветы и дорогие вещи,
И анимацию Хайяо Миядзаки,
И одуванчики, и лопухи,
И то, что вечно,
Например - стихи.
......
Глухо. В серенькое пальто
Одевается комната. Я не знаю
Пока о том, что уже никто
Из тех, кого в этой комнате вспоминаю,
Не напишет писем, не принесет
Мне компота, воды минеральной
Чистой.
Остается верить, что небосвод
Обернется потом пеленой лучистой
И раскроется
интегральной
Многоплановостью свобод.
Нереально.
Но заманчиво и легко.
Хотя, как всегда, победит привычка
И, знаешь, скорей всего,
Просто накатит словесная электричка,
И не останется ничего.
......
Похожий на статую, выйдешь на кухню утром,
Встанешь лицом к окну и посмотришь на
Серые крыши, в воздухе льется мутно,
Незримо присутствует тающая весна.
Утром на кухне хозяйка одна безличность–
Оттого глаза не могут блеснуть слезами.
В рассеянном свете кажется нелогичным
Обладание в целом: телом, душой – глазами.
На косых антеннах рассветно играют блики,
В окнах еще мутнеют розовые рефлексы.
Зима подходит к концу – хочется земляники.
Выйти из дома, лечь на траву, согреться.
Выйдешь на кухню, чтоб каждым своим движеньем
Защищать возможность не быть причастным.
В ванной уже не любуешься отраженьем,
По крайней мере – выглядишь безучастным.
Впрочем, все что угодно могу представить –
Плачешь, смеешься, пьешь из-под крана воду,
Тем более всякий входящий себе оставить
Имеет право надежду и смысл своего прихода –
Но в виду отсутствия всякой цели,
Я не стану тревожить собой пространство
За твоей спиной. А также полы и двери,
Воздух, посуду, предметное постоянство.
Потому, что предметы – на самом деле
Существуют. А мы – занимаем место,
В городе, в доме, в конце недели,
Даже на площади – в знак протеста –
Больше смысла имеет архитектура,
Чем скопление рук и глаз.
Все, что так занимает нас –
Неприятная процедура
Для пространства, для воздуха, особенно в этом доме,
Где ты выходишь на кухню, похожий на изваянье -
И это мое единственное признанье –
Верность реликта, отчаянье аксиомы.
......
Твой скульптор был мрачноват, amigo.
Боялся смерти и темноты.
Материю камня месил как глину
Для того, чтоб явился ты.
Здесь и здесь, я вижу, он горько плакал
Над какой-то болью невыразимой,
Но прорезался луч из мрака,
И получилось красиво –
Профиль, и лоб, и руки.
Не иначе ангела нервной муки
Породило больное воображенье
Своей неуемной силой.
Но я смотрю на его творенье
И говорю – спасибо.
......
На самом деле – холодное время года.
В темноте возвращаюсь домой с работы.
Покупаю в киоске груши и апельсины.
Иду и думаю: «Это – сыну».
И фонарь овальной медовой дыней
Тяжело молчит посреди пустыни…
......
Осень. Сквозь охру - поет и светит,
Сквозь последнюю зелень летит, звенит,
Разбивается ветром петель,
Солнце. А боженька говорит,
Что, мол, осталось недолго плакать,
Что типа счастье – ты подожди.
Вот как он добр, однако!
И бьется в моей груди
Горячее, горькое, злое,
Злое мое сердечко.
И, поди, ничего не стоит,
И, наверно, оно не вечно.
Но как точно и просто изображен
На Твоем голубом полотне
Лист березы – то есть, если прилечь на землю
То картина ясна вполне:
Это хрупкий и трепетный обнажен
Пульс бездонной тоски осенней.
......
Это объемно и гордо выступает на шаг вперед
Ощущение бесконечности постоянства,
Вот бы с треском сломала его пространство!
Но что-то меня не прет.
Листья мокрые крупные дарят мне кислород,
Камни всех мостовых извещают сухо,
Что играет время пластами земных пород.
И жужжит в окне непрерывно муха.
......
На балконе, с яблоком, с сигаретой,
Весной две тысячи седьмого года,
Невыносимо, яростно согрета
Апрельским солнцем, первой нотой
Светло-зеленого курсива
По всем деревьям - по всей округе,
Я осторожно и терпеливо
Вплетаю звуки,
В живые блики, в соцветья плоти
Весенней дали, весенней мути,
Когда в угаре, когда в полете
Цветные нити. И вдруг, до жути
Осознанно: тщетно и понапрасну,
Зазря.
Так странно, горько, но жизнь прекрасна –
И без меня.
......
Формулой холода сад застыл,
Но ноты не в курсе, что только семь их –
Из последних жил, из последних сил
Приснился мне сбой в системе:
Как будто сквозь сетку из белых струн
Пробился и дышит хрипло
Росток. И струится лиловый гул
В снежные алгоритмы.
Качнуться. Проснуться. Упасть в просвет.
Увидеть, прижавшись к раме,
Что лилового цвета – нет
В серебряной амальгаме.
И в вопросе скучном кривится рот:
Хотелось бы знать (Но в праве ли?),
Зачем меня из глухих пустот
В эту глупую жизнь отправили?
......
Потерять и то, чего никогда не имела,
Выйти на улицу улиц под хохот птиц.
У меня есть тело и у тебя – есть тело,
Но это – готика, каменный парадиз:
Тело суть тело – сосуд для духа,
Объект репрессий,
И ты превращаешься в орган слуха,
В раздор конфессий,
Витраж и химера в одном обличье,
Прекрасная злоба, чего бы не понял святой Фома.
Остается только тихонько сойти с ума
Или расплакаться горько и неприлично
Посреди закопченной улицы,
Посреди золотого улья,
Или в баре, где только столы и стулья,
Где отсутствуют голоса и лица.
......
J.S. Bach Praeludium und Fuga Es-dur BWV 552.
И на десятой секунде я начинаю сходить с ума.
Я никому, никому не позволю смеяться
Над этим. Не хочу ни являться, ни представляться
Иной, чем могла бы я и хотела
Являться и представляться,
Но, как ни странно, пространству тела
Свойственно заголяться,
Свойственно упражняться
В поднесении вилки до рта,
А если не можешь – ты,
Значит, все перепрыгнул рты.
Ах, как жаль, что иной не будучи,
Я так мало болею будущим.
Настоящим. И только в прошлом
(Плюс безликий паноптикум сна) –
Самые лучшие кошки,
Самая сладостная луна,
Все мои юркокрылые мошки,
Во сне протоптанные дорожки
Не закроются никогда
Буйным цветом и легкой дымкой,
Но, начиная сходить с ума,
Все равно оперирую вилкой
Слишком ловко, почти что пылко.
J.S. Bach
Praeludium und Fuga
Es-dur
BWV 552.
......
Так вот что, мой дорогой Иегова,
Давай-ка сделаем вид, что не было
Сам знаешь чего, и не надо вдаваться в детали –
А был только зуд материи ниже талии,
И нечто жаждало воплотиться.
Оттого, что теперь не спится,
Я пишу, но процесс, безусловно, тщетен.
И генезис слов, прорастающих сквозь бумагу –
Дело темное. Голос (всуе – источник сплетен)
Обращается внутрь – к нервам, густому мраку
Вен, артерий, к сокам глухой утробы –
И голосу внемлют бактерии и микробы.
А снаружи пускает корни в мое пространство
Серебристый и пряный багульник ночи.
Спотыкаясь в больном, циклическом постоянстве
Темноты, я иду за скопленьем строчек,
Но почти ничего не вижу, за речкой грохочет поезд,
Танец мошек под фонарем уже набирает скорость,
Чернеют угрюмо точеные анфилады
Каких-то растений. Шуршит несмело,
Инструментом тихим сквозное тело
Кустов, расположенных вдоль ограды.
......
Косноязычье – судьба ли, беда ли,
Но даже былиночке возле речки
Дано быть ясной и нежной речью,
Посланьем, смыслом, а мне – не дали.
Когда б могла я, когда б могла я –
Я рассказала бы вам так много,
Неважно – песней или словами,
Про куст бузинный, про голос Бога.
И как в саду расходящихся тропок
Бушует теперь сирень,
Как пахнет сладко от книжных стопок.
Но лиловым зачахнет день,
Загустеет окно фиолетово,
Закроются все порталы,
А мне останется только сетовать,
Что ничего еще – не сказала.
......
Пространство и воздух – лучшее из того,
Что создал Ты, играя материей косной.
Но видишь – спрятано глубоко
В моей мистерии кровеносной
Нечто. И Нечто – сильнее, чем внешний шум.
Меня не станет, но Ты-то пребудешь вечно,
Демиург, Ильмаринен, Хнум.
Лепечет бесчеловечно
Листва всех деревьев, что есть под небом.
Послушай, Гончар, твой барашек рече:
«Будешь Ты, есть или вовсе не был –
Sic tranzit … , но еще не вечер».
......
Твоих молекул беречь скопленье,
Бережно-нежно играть словами,
Не допуская развоплощенья,
Обусловленного стихами.
За пределом словесной плесени
(Вне стихии моей послушной) –
Разноцветных осколков месиво
Вальсирует равнодушно.
Это мир вращается. И смеется
Твой византийский бог:
«Вот я, несомненно, смог,
А тебе, как видишь, не удается
Живого огня комок
Заточить в темноте кувшина;
Не печалься, слова – не глина,
И ты, естественно, - не пророк».
Но бушует, горит и рвется –
И петь, и кричать, и плакать!
И опять желание не уймется
Языка произвольным знакам
Продаться за медный грошик,
За цитаты с плеча чужого.
Так что же, всесильный Боже,
Ты думаешь – это много?
......
Шар из бумажных цветов над входом в кафе «Неаполь»
Ритмично качается, декорируя мегаполис,
Возвещая, что нужно отсюда драпать,
Пока песка еще - не по пояс.
Колонны с плющом и пластмассовые химеры
Довольно успешно играют кариатид,
Одно мешает им: полимеры
Очень быстро теряют вид.
......
Ветер превращает занавеску
В тонкий купол праздничного платья,
И рефлекс подрагивает резко
На стекле, податливом к зачатью
Пятен света, переливов цвета,
Перегибов отраженных стен –
Я взяла бы в пригоршню все это
И тебе – в подарок, насовсем.
В трепетную псевдо арабеску
Ветер превращает этот дом,
Этот дом, отдраенный до блеска,
И окно на этаже шестом,
От которого лет десять кряду
Пляшут и плывут мои стихи.
И урбанистической дриадой
В эпицентре ульевой тоски –
Многотысячной, железной и бетонной –
С ноутбуком я веду беседу:
«В Павловске, ты знаешь, этим летом
Хорошо, возвышенно, бонтонно».
......
В пятом часу утра, в горьком осадке света,
Бывшего лунным тридцать минут назад,
Ломко и хрустко в меня прорастает Это,
То, что я про себя называю «сад».
Листья и почки, мазки и блики,
Лепестки, бутоны, ростки, бурьян.
Рефлексы света на базилике,
Гиацинты, настурция, майоран.
И другая флора. Как ни крути – красиво.
Плюс внезапный прозрачный блеск.
Но весь этот чудесный плеск
У меня – отнимает силы.
И лежу, как дура, на штору пялюсь,
И тревожу Бога своим нытьем.
Сад, тревожно и трепетно разрастаясь,
Мерцает цветным шитьем.
Еще полшага – и будет утро,
Пустая ракушка пустого дня.
Но горсти – полные перламутра,
Горсти, полные жемчуга, у меня.
......
По белому насту бежит собака,
Печатает маленькие следы.
А я любуюсь плодами брака
Первого снега и пустоты.
По центральным улицам магазины
В остекленном раю разноцветных точек
На амбразуру свои витрины
Грудью - пихают в пустые очи,
Не чьи-нибудь, сонные, но - мои.
И это смешнее, чем КВН.
Если время разменяно на рубли,
Всяко - не просто плен,
Зависимость, логика, колесо:
Иду, опуская свое лицо,
Потому, что не вижу конца и края
Фанерным фигурам, тряпичным куклам
В пространстве раскрашенного сарая.
И улыбаюсь глупо.
......
Ветер со снегом мешает птиц,
И деревья в снегу, и дома, и лица.
А в снегу ли твой каменный парадиз,
Северная столица?
Лилит моя, мне – не спится,
Я лежу и слушаю, как внутри
Волнуется и дробится
Пустота безобъектной любви.
Чем сильней пылающий знаменатель,
Тем больше снега падает на дорогу,
Светофор, прохожего, указатель.
И бежит собака, поджавши ногу,
Хромает, и скользко, и ветер, и снегопад.
И скоро наступит вечер. И ты, Лилит, -
Возможно, не самая горькая из утрат.
Время – длится, а снег ложится. И голова – болит
......
С грустью цветка или просто навзрыд заплакавшего человека
Падает снег. Чем тише, тем он белее.
Особенно это заметно ночью, когда осложненное тушью веко
Поднимается тяжелее.
С грустью и нежностью. Но – без тебя, то есть – без адресата,
Поскольку я говорю – невнятно.
И пока дома, дороги и дама в пальто становятся белой ватой,
И обрастают снегом кружочки яблонь,
И пока летит над серыми проводами
Серая птица, и снег залепляет горло,
Я думаю: между прохожими и домами
Он идет и смотрит сквозь воздух гордо,
Идет и мерзнет, и прячет руки
В карманах пальто или теплой куртки,
Идет, широко шагая, шарфом полузадушен,
Возможно – радуясь, что исчезли лужи
Под кружевом ломким. Но, чем больше предположений,
Тем ты становишься дальше и нереальней,
И – почти не виден за маревом наложений
Случайных кадров.
И я – засыпаю в ванной.
......
Исабель смотрит на дождь в Макондо.
Геринельдо, а Геринельдо – бросай дурить,
Лучшие девушки – для того, чтоб совсем не трогать,
А коньяк, ликер или водка – чтоб их не пить.
Я – волшебный мастер непревращений:
Оставайся пеной, купи часы.
В моей квартире то Бах, то тени,
По периметру – сны и псы.
И не то, чтоб опасно, скорей – напрасно:
Испить водицы, что плещет в венах,
А то, что цвет, малиновый или красный,
То это – узор на стенах.
Исабель смотрит на куст жасминный,
И между досок струится дождь,
В галерее бутоны без солнца стынут.
Геринельдо, а Геринельдо, неужели ты не придешь?
......
Какие-то сволочи там – между моим Интернетом
И аппаратом с красной каемкой глаза –
Не пускают тебя ко мне: деньги застряли где-то,
Этой зимой мы еще не стояли ни разу
Вместе (на самом голом, на самом смущенном месте)
Возле полки с чаем в супермаркете на «Гертруде»,
Не просили с краю: «Пожалуйста, взвесьте двести».
И мне не нравятся, те, что тебя окружают, люди.
Тем временем, пока ты пишешь статью (про что?),
На красивые струпья собора в Кёльне
Льется дождь, а здесь у меня – вырастает пальто,
Подрастает пальто и скоро станет мне делать больно,
Говорить, мол, уйду из дома. А хватишься – там и старость.
Ты – последняя настоящая моя радость,
Конечно, если иметь в виду только то, что было на самом деле.
В этом страшном конце недели
В автобусе едет бомж и под нос себе повторяет:
«Ленинград, Ленинград, Ленинград, по ряхе…»,
Сумасшедший и пьяный, но что-то такое знает,
О чем не в курсе господь наш Яхве.
Даже если учесть, записать, что «кончаются зимы»,
Объективно, в целом, а также – в дроби,
В кафе, в филармонии, в клубе, в сырой утробе
Жизнь – абсолютно невыносима.
......
Я смотрю в окно, но опять ничего не видно –
Не иначе туман перспективу застит.
Я думаю – будущее неликвидно.
И картонная хунта – у власти,
И отсутствие слов в звуковой волне,
И день, в котором сидишь на стуле,
И жизнь, в которой сидишь на стуле –
Довольный собой вполне.
Улыбаясь смущенно, бежит от зверей в камуфляже
Пожилой диссидент, в руке у него – гвоздика.
А я засмотрелась в окно, и даже –
Поняла, что окно – это тоже транспорт.
Личная будущность – незавидна,
Мне стыдно смотреть на паспорт,
Мне стыдно смотреть, мне стыдно,
Но под общий числитель – дела интимные,
Беда, в которой мы все равны:
Прямое, всеобщее, легитимное
Изнасилованье страны.