За чьим-то плечом бушует, играет фасадом дома
Свет. Белый, дневной, плашмя заливающий время.
Видишь ли, незнакомый,
Свет, что гладит твои колени,
Свет, что ласков к асфальту и кирпичу,
Мне – словно с луны свалилась – мне – не по росту, не по плечу.
Но для привычки время еще найдется,
Пока у сердца дома, как такового – нет.
На воле, в соборе ли – но где-нибудь поскользнется,
И, сломавшись, как привычку, приемлет свет.
Обыденность неба, а что ты видишь, задравши вверх
Нечто, зовущееся главою?
Я даже считаю, что требовать большего – это грех –
От недосыпа и малокровья
Тяжелые головы – и мелькают среди кустов,
В сквере, размещенном фонтана возле.
В метро загоняет стадо больных коров,
Пастух. И никто из нас не приносит пользы
Обществу, ближнему, самому себе.
Моисей, спускайся скорей с Синая,
Потому что я даже в этой простой судьбе,
Как разобраться – дО смерти – не узнаю.
Но свет, обнимающий двух детей,
Что взобрались на дерево на другой стороне планеты,
В конце, в середине или в начале лета,
Он, собственно, тот же самый –
Что играет гранью бокала, в тот миг, когда ты говоришь: «Налей»,
И свет затопляет их сандалии и панамы.
......
Я вижу себя, стоящую на углу,
В узком черном пальто, с рюкзаком, с кошельком, с телефоном.
Самое сложное – нитку продеть в иглу,
В иглу, столько долгих ночей дружившую с поролоном,
Но даже это – проще, чем отстучать
На клавишах фразу и энтер нажать, и плакать.
Я тебе завещаю то, чего априори нельзя – завещать:
Свою любовь к произвольным знакам,
Потому что ты – единственный адресат,
Прочие – палками в колесо.
У прочих имеются руки, глаза, лицо.
И только ты собой представляешь сад.
Полуголый, осенний. Дрожащие на ветру,
Прозрачно-желтеющие листы.
Дело даже не в том, что когда-нибудь я умру,
А в том, что при этом исчезнешь ты.
......
Ком нарастает, зима заставляет злиться.
Воздух плотен – ни нор, ни пазух.
Все, что могло светиться,
Здесь не зажглось ни разу.
Цвет тоже сплошной накладкой:
В архитектуре перекись водорода
Вторит природе. Но все в порядке –
Глаз смакует свою свободу.
Мир сделан из слов и боли.
Остальное – четвертой фалангой.
Как в море из рыб и соли –
Дополнение акваланга.
Слова пугают. Кажется, что в пути
От смысла к звуку сбился с дороги вектор.
Боль однозначна, как ни крути:
Будильник, хирург, милиция, вивисектор.
Хотя бы за то, что в итоге мы все умрем –
Мы уже заслужили прощенье.
Заслужили поляну и водоем,
И цветное стихотворенье,
Земляничный пушистый ком,
Личное солнечное пятно,
Личный красивый дом,
Большое распахнутое окно.
Воздух плотен – ни нор, ни пазух.
Зима заставляет злиться.
Все, что могло светиться,
Здесь – не зажглось ни разу.
......
Одним лишь цветом наполнив взгляд,
Экран светящийся мне поведал,
Что этот город не виноват
В последних и прошлых бедах.
Город был болен и до меня,
В пыли топорщась, купаясь в гари.
Просил воды, тяжело хрипя,
А люди шли и не понимали,
Отчего у стекол прогорклый запах,
Отчего у сквера потертый вид,
А город плакал, стоя на задних лапах,
От архитектурных и заводских обид.
Когда на сумрачных этажах –
Слепое царство уставших лиц,
К диванам припаянных черепах, –
Асфальту не нужно птиц,
Не нужно солнечных площадей,
Не нужен смальты цветочный кокон.
В грязной песочнице смех детей
Мешается с матом из серых окон.
Но все равно твоей не хочу громады,
Поскольку король из жалости – не король.
Но пока твои картонные анфилады,
Твои бетонные швы и реи
В моих зарисовках играют роль
Места действия, мысли зреют,
Как клубника на плоской грядке,
Рисуют парк – темно-зеленые вертикали,
Траву, растущую на площадке,
Где мы, нежно-ситцевые, играли.
Одним лишь цветом наполнив взгляд,
Экран светящийся мне поведал,
Что этот город не виноват
В последних и прошлых бедах.
......
Словарь.
Дарить тепло – это значит дарить тепло.
Продуцировать холод – значит, берешь взаймы
У времени года. Обманывать – ты трепло.
Писать стихи – нащупыванье каймы,
Где кончается слово и начинается бурелом
Телесный, никчемный, беззвездный, нужный.
Словарный запас безупречно поет о том,
ЧТО носитель в тарелку положит себе на ужин.
В наших – суп из морских чудовищ,
Окрошка мыслей, пюре рассвета.
И дело не в том, кто каких настяжал сокровищ,
А в том, как придется платить за это.
......
Поначалу стукнет легко, со свистом –
Где-то в горле как будто застрял кузнечик.
А потом в небе станет так чисто, чисто,
Что крыть абсолютно нечем.
А дальше пройдется по проводам
Красивая – и все облака в простуде,
И кажется, что ничего не будет,
Пока не польется за жабры нам
Прозрачное солнце – хватай и пей,
Хватай и слушай, как бьется время.
И словно набили в живот углей –
Ворочаются и тлеют.
А рыба, рыбина, здоровая, как Титаник,
Смотрит хитро, а сама пробивает лед,
На котором стоим ногами.
И вот, смотрите, смотрите, смотрите – Оно плывет!
......
На залитой солнцем площадке перед собором –
Деревянные ящики с пестрыми георгинами.
Воздух, запертый в мультифору
Июльского полдня, заигрывает со спинами,
Заставляя их раскаляться.
И я могла бы тебе поклясться,
Что слышу, как камень стен вопрошает Бога
На тему, который час,
Поскольку еще немного
И камень польется в нас.
Но сколько не три горизонт виска,
Пытаясь вычислить икс спасенья,
Одержит победу солнечная тоска
Над мозгом, крошащимся, как печенье.
......
Глубины, норы и гроты города
Шелестят за моей спиной.
Одеяло зимы распорото,
И топорщится перегной
Многодневной безликой спячки:
Старый дом, распластав суставы,
Подъезды и мокнущие болячки,
Предвкушает мотив расправы
Косой и скользкой своей ступени
Над дрогнувшею ногой,
Ждет потеплений и откровений,
Омовенья сырой водой
С сырого неба. Мартовский карнавал
Обернулся зверем, лишенным слуха,
И к холодной земле припал
Бесформенным тусклым брюхом.
......
За стеклом кофейни, которой не существует,
Я молчу, поскольку растрата слов –
Это слишком барокко. Всуе.
А вот, смотри-ка, поверх голов
Веселых прохожих и их блондинок
Уже начинает глядеть устало
Вечерняя синяя паутина.
А меня здесь почти не стало:
Вжимаясь в кресло, сливаясь с фоном,
Я ощущаю себя кем-то глубоководным.
И как Гауди, раскрасивший Барселону,
Свет плафонов на стенах рисует волны.
Все качается, грезится, тихо льется.
Меня усыпляет маятник кругового
Движения площади. Что еще остается,
Кроме молчанья как такового?
......
Я босиком бродила по дачному бездорожью,
Я рисовала тушью, я восхищалась ложью,
Что-то там сочиняла, любила неосторожно,
Постоянно нуждалась в помощи неотложной,
Но однажды проснулась в камере одиночной,
И с тех пор все стало намного проще:
Редко кому разрешаю себя касаться,
(Они – не знают, но могли бы и догадаться),
Редко когда покупаю кружки, игрушки, бусы,
Почти не смотрю кино, выношу неизбежный мусор.
Я – лучшая героиня для Мураками,
Пример обитателя современного мегаполиса,
Я умею пользоваться мозгами,
Имею волосы, форму носа и тембр голоса.
Я хотела казаться сильной, но очутилась слабой
За бортом, посреди какой-то цветущей гущи,
Посреди городского сада.
И – почти не думаю о грядущем.
......
Солнце листья мои тревожит,
Превращая алебастровую розетку
В то, что уже не может
Запыленною быть соседкой
Бюсту Вольтера, рулонам бумаги серой
В какой-то невнятной аудитории,
Ведь в раю хороша – не вера,
Но податливость территории.
А флора, влажная и немая, –
Это я и она, и они, и ты –
Так и дышат в начале мая
Сиреневые кусты.
А в марте, в предпраздничном гипермаркете,
На огромном столе фиолетово-желтой лентой –
Горшки с хризантемами, для профилактики
(От нежных рук ли?) спрятанными в пакеты.
И покуда в солнечное сплетение
Дует ветер (нет, бьет наотмашь),
Переживаешь перерождение:
Не плачешь, не спишь, не помнишь.
И тогда случается непременно
Цветение вдоль спины,
И я становлюсь нетленной
На несколько дней весны.
......
Рай возможен только при условии амнезии,
И полон мелких вещей – плинтусных обитателей:
Забыть о том, что умер и жил в России,
Что был человеком, числителем, знаменателем,
Делился, делил, боялся читать газеты,
Пытался выйти за грань себя,
Был одетым, обутым, босым, раздетым,
Ждал беззвездного января;
Вот тогда найдется твой мячик из каучука
(Был любим, но исчез в подвале)
И колечко, что украшало руку,
А потом – поминай, как звали.
Рай – это медленное кино
Джармуша (медленнее, чем титры)
О том, как Бродский глядит в окно,
А Борхесу снятся тигры.
Хотя скорей – безымянность и горизонт,
Залитый в туннель зрачка,
Слова, не насилующие рот,
Насекомое вне сачка.
И счастье иного сорта –
Не то, что купил и съел,
Не то, что приемлешь гордо,
Не то, у чего – предел:
Что делать с мячиком и с дугой
Из покореженного металла –
Не имеет значения для того,
Кого навсегда не стало.
......
А жаль, что вина не напиться впрок.
Да что там! И в прошлом вино – незримо.
Вот он, личный мой Рагнарёк:
Пустить на мыло скорбную Мнемозину.
И с ней, до кучи, любой Оракул:
В конце концов, будущего опричь,
Существует, всюду неодинаков,
Тот газон, что время выходит стричь.
А настоящее – лучшее из времен.
Только здесь обитают солнечные лучи,
Запахи: хлорка, одеколон,
Звуки: звенят ключи,
Падает ложка, взлетает Боинг.
Время, временем, времени, времена.
А был ли Господь наш обеспокоен,
Когда разбрасывал семена,
Тем, что Хронос для мелких его творений
Станет важней, чем всего создатель,
Что тленье занимательнее цветений,
Что числитель меньше, чем знаменатель?
Но Сейчас, в одиннадцать пятьдесят,
В подъезде тихо, «Винстон» слегка горчит,
И нечем утешить взгляд
В бессонной моей ночи.
......
Вычти себя и получишь в сухом остатке
Различные вещи, непригодные для житья:
Что, например, такой-то взимает взятки
По той причине, что он – судья;
Что в «Икее» сезонная распродажа,
Что сугробы ухнули и осели,
Что фигуры высшего пилотажа
Можно делать даже на карусели;
Что есть явленья, имеющие систему
Своей причиной, если копнуть поглубже
(Хотя, снаружи это неочевидно);
Что школьник выучил теорему,
Что Мариванна купила паштет на ужин,
А также – хлеб, молоко, повидло;
Что новое средство клиента не привлекло,
Что N упал и больше идти не может
Безо всякого видимого резона.
А после, рискуя разбить стекло,
Спроси у зеркала, что в прихожей:
«Каково тебе, собственная персона?»
......
Фредди, Фредди, ты ничего не понял,
Фредди, людям холодно в этом доме.
Тебя прикончат только в последнем томе,
А ты так банально неэкономен.
С другой стороны, даже не знаешь где ты,
В которой части этой нелепой драмы.
Возвращайся к маме – спроси совета,
Фредди, в целом, неплохо пожить у мамы.
– Спи, безутешный, спят Аризона и Алабама,
День был труден. И следующий будет труден.
– Мама, мама. Мама, послушай, мама,
Я боюсь засыпать. Мне приснятся люди.
......
Воспаленный кирпич смущенно краснеет среди бетона,
Бетон – свою созерцает массу и в целом доволен существованьем.
В цветастой витрине коробочки из картона
Представляют собою способ согласованья
Слова «воздух» с прилагательными – «тревожный», «апрельский», «свежий»,
«легкий», «пустой», «прозрачный», «простой», «ничей».
В магазине напротив – баба салями режет.
И бетон вызывает зависть у кирпичей.
......
Главный редактор, главный бухгалтер, отдела продаж директор,
Мальчик-с-пальчик, Песочник, Сигурд, Фафнир и Федра.
Имплозия, антология, антропология, синтаксис, синапс, спектр.
Сартр, Жан-Поль. Альмадовар, Педро.
Бушует трамвай, прободение неба рогами осуществляя.
Рискует прохожий, бегущий наперерез.
Где ты, где ты, далекое озеро Айя?
Где ты, где ты, тропический прелый лес?
Примеряет пальто в магазине дама с глазами волка,
Помогает снимать пальто задумчивый кавалер.
Выпускное диво гарцует в каскаде шелка,
Улыбается посетителю офисный лицемер.
Зарянка штурмует веточку бересклета,
Пахуче вздыхает тёмная медуница, –
И Красная Шапочка все еще видит это,
Но зверь уже поджидает на следующей странице.
Ясноглазый ребенок купает ботинок в ультрамарине,
Йогурт со временем станет еще нежней,
Едет, едет водитель в красивой своей машине,
Совсем не думая о жене.
В апреле мы наблюдаем цветенье вербы,
А декабрь для хвойных – утро стрелецкой казни.
В общественном транспорте люди всегда враждебны,
И даже красивые – безобразны.
А мы послушаем Баха, может?
Что там Синай? Заложило уши.
Спи спокойно, наш инопланетный боже:
Разума вирус в системе – не обнаружен.
......
Среда обитания, вывернись наизнанку,
Покажи то немногое, что приемлемо:
Позабытую всеми ранку,
Нечто нехарактерное
Для общей массы, траченной полимером:
Вот дом, порожденный серым –
Невнятный колер пасмурной штукатурки,
Выцветший воздух девятого ноль четвертого,
Солнце, весна, окурки.
Ошметки плоти – струпья сырой лепнины –
Из балкона растят свое неживое тело.
В блеклом растворе аквамарина –
Ветки черемухи – а капелла.
Но если заставить себя чуть выше
Поднять глаза – за балконной гнилью
Цветет по горчичной жиже
Якобы фреска – с пылью,
С листьями и цветами,
Что там – вьюнок? люцерна?
Совсем невидимая местами,
Но – доступная глазу в целом.
А после неплохо бы влить в зрачок,
Как из подъездного полумрака
Выходит сухонький старичок:
Он будет гулять с собакой.
Запомнить это, сделать своим. Уменьшить,
Поскольку память – небезразмерна.
Так как простые вещи
Ускользают гораздо проще,
Чтобы было о чем, к примеру,
Подумать бессонной ночью,
Нужно прилежно копить осколки.
Кстати, это сгодится в худую пору –
Дыры в пространстве, открытом взору,
Зашивать без стальной иголки.
......
Представь себе – комната в шесть квадратов,
Диван, кроватка, два стула, полка,
И ветхое всё настолько,
Что кажется, будто вата
И иные внутренних дел аспекты
Топорщатся даже из стен, из пола,
А твердые, целостные предметы,
Заслуживают респекта,
Как гитарное мега-соло,
Как новый рекорд атлета.
Цвета – не было, зрела необходимость
Покупки объектов (продуктов, флоры),
Способных самость свою и зримость
Обозначить поликолором.
И тогда я выползла на Морской
За букетом цветов и кульком клубники.
Солнце большим золотым куском
Распространяло блики.
Горечь – такая вещь,
Которой не станет меньше,
Если сменить падеж.
Другими словами, нежный
Букет был хорош и свеж.
Старо, но функционально:
Акцентом привить дизайн,
Как сумрак – бровей промеж –
Усиливает случайно
Прочитанное «…даз зайн».
Зрительный нерв нуждается в утешеньи
Гораздо боле, чем ухо – в звуке,
И цепь причин замыкает звенья,
Чтоб родиться цветком на юге,
Морошкой на севере. И везде,
Где глаз способен искать приметы,
Уличенные в красоте,
Растения и предметы
Одно и то же в себе несут
Посланье. Вербальности вопреки,
Сохраняя стабильной суть.
Бессловесно. Как взмах руки.
.......
Ветер. Шиповник тонет
В пене качающихся цветений.
И это выглядит, как антоним
К тоске государственных учреждений.
......
Послушай, личного – ничего,
В наше время тотальной сдержанности, офисного невроза -
За собственные слова отвечаешь не головой,
Но отсутствием в пьесе апофеоза.
......
...где, из сумрака вышед, речи
произносит и.о. монарха,
и двуглавый терзает печень
очередного ересиарха.
......
Порт растянулся по берегу словно гигантский полоз,
И, порожденный гулом метеосводок,
Северный ветер приобретает железный голос,
Прорываясь сквозь ребра рыбачьих лодок.
......
Железная мятая роза отеля Marques de Riscal,
Цвета бензина, растекшегося по луже,
Где спа – это только начало списка,
И вино на завтрак, обед и ужин.
Никто не останется равнодушен.
Игрушечные ландшафты сонного Лангенберга,
Где покой уставшему уготован,
И розоватый клевер рассыпан мелко
На зеленом газоне возле любого дома.
Никто не будет заинтригован.
Пьяные танцы бетонных многоэтажек
В прибрежной части обычного Дюссельдорфа.
Большое здание Эрмитажа,
Фонтаны летнего Петергофа.
Здесь красиво, а дома плохо.
И тут, где нет никаких вопросов,
(Архитектурой господь отслежен) –
Собор, в оправе из контрфорсов,
Массивный – в зуме, далекий – нежен.
Никто не останется безутешен.
И везде – где мрамор, стекло, гранит,
Где любое виденье – для глаза – лекарь,
Только личный фактор способен испортить вид,
Например,
бессердечное
равнодушие
любимого человека.
......
Из частей, которые в целое не сложить,
Но – наполнить, раскрасить, в контуры закрепив,
Образуется слово «жить»,
А также – из тысячи перспектив:
Куда не взглянешь – зреющий нарратив,
Затронешь пальцем – теплая плоть судьбы.
День, поставленный на штатив,
Множит кадры, как тракт – столбы.
Живой – это чувствовать стула край,
Видеть дерево и ларек,
Уходящий в зенит трамвай.
Живой – это жмет сапог,
Живой – это кофе сбежал. Побег.
Живой – это профиль, который четок,
Жить – это слышать: снег –
Из гущи метеосводок.
И кожей, прячущей провода
Сосудов, артерий, вен,
Ощущать, как течет вода.
Что Тебе предложу взамен
Даров, мой небесный распределитель?
Благодарность? Молитву? Смех?
Но чего такого еще не видел
Тот, который вмещает всех?
......
Письмо.
От многого знания стать юродивым –
Просто пробки наутро вышибет.
Любовь моя, куст смородинный,
Все умрут и никто не выживет.
Больницы, слезы, потеря денег,
Пульсация одиночества,
Стакатто слепых истерик,
Гороскоп, ЖКХ, пророчества –
Все будет не как захочется,
Сирень не цветет в июле.
Сирень моя, цвет лиловый.
Дорогая, на этом стуле
Я себя превращаю в слово.
Процесс письма протекает плавно.
Для раскаянья нет резона.
А я вопрошала себя недавно:
Каково тебе, собственная персона?
Сугробы ухнули и осели,
Сугробы ахнули и упали.
Сугробы. Конец недели.
Угробит сугроб весна ли?
Оратор, субъект, нарратор.
Любовь моя, куст, ракушка,
Любовь моя, калькулятор,
Подставь-ка глухое ушко –
Я тебе пошепчу немного:
Не имеет значения ничего,
Что под оком течет у Бога –
Ни для смертных, ни для Него.
При этом из точки промеж бровей
Бьет наружу черт знает что.
И мне поэтому все равно –
Кто коршун, кто соловей,
Кто в куртке, а кто в пальто,
Кто праведник, кто говно,
Кого презираю, кого люблю.
Это забавно со стороны,
Это смешно внутри,
Но объективно мы все равны
Светящемуся нулю,
Даже Тот, кто себя на три
Поделил без скомканного остатка.
Завязи света роятся в моем окне,
Комната ежится в беспорядке.
До свиданья. Ответствуй мне.
......
Хороших трое: сын, мама и девочка в Петербурге.
Остальные – твои враги.
Почитай статейки в «Литературке».
Сожми сувенирные кулаки:
Никаких «все равно»! Пребывай в печали,
Смотри в окно с ужасом и тоской.
Никаких цветов: какой бы праздник ни отмечали.
Садись в автобус, едущий на Морской:
Там прогуляйся до банкомата,
Как было в оные времена.
Твоя мифическая зарплата
Не вся – изошедши на.
Вытащи карточку из подкладки,
Сунь ее в щель бездушного автомата
(щель – это орган электората),
И сними со счета обезличенные остатки.
Или просто – без наслажденья,
(Как из сапог извлекаешь стельки)
Достань из конверта матовое шуршанье
(В двадцать пятый день своего рожденья) –
Сгреби в охапку тёмное содержанье,
Сморгни слезу –
«и обнаружишь деньги».
.......
Deus non est, Deus non est, Deus non est.
Боже, когда же откроется переезд?
Послушай, любовь моя, куст смородинный,
Пока я торчу здесь за пазухой у Христа,
Пока ползет товарняк, – пародия
На жизнь – протянулась на четверть ста.
Так холодно, что до дрожи:
Апрель, и притом – в Сибири.
Послушай, послушай, что скажет кожа,
Легкие, сердце: «От всех насилий,
От принуждений и наваждений,
От всех пороков, от всех пророков,
От боли, соли и вожделений,
От поздних сроков –
Одно лекарство на свете белом,
Одна услада:
Когда чужого добра и тела
Тебе не надо».
Обходи человеков за три версты,
Любовь моя (имя, отчество),
И из всех возможных сценариев пустоты
Выбирай системное одиночество.